Репутация: +178/–20 |
|
| На форуме с: 03.07.2003 |
| Откуда: г. Е-бург |
| Сообщений: 10954 |
|
|
 Добавлено: Ср Мар 16, 2005 10:35 am |
|
 |
 |
|
|
Вот тут что-то накатило
***
Потрепанный ЛАЗ, выбравшись наконец из бесконечного переплетения городских улиц на магистральную трассу, медленно, надсадно завывая мотором, но неотвратимо набирал скорость. Большинство пассажиров, решивших отправиться в 3-х часовое путешествие, в столь ранний час мирно почивало в узких сидениях, укрывшись куртками или газетами. Я же, прижавшись щекой к стеклу нежился в розоватых и не по осеннему теплых лучах восходящего солнца. Спасть не хотелось. Хотелось лишь одного – впитать, вдохнуть в себя красоту мира за стеклом, насытиться ею, набрать про запас…
За окном была осень, а именно тот ее лучший промежуток, который издревле называли «бабьим летом». Уже ушли, втянулись за горы низкие промозглые сентябрьские тучи, унесли с собой бесконечную сырость и туманы. Теперь по высокому сочно-голубому небу плывут лишь пушистые полупрозрачные облака. Радостно блистает подстывшее, но еще доброе солнце. Вольный ветер нещадно треплет деревья, взметая вверх тучи многоцветных листьев. Такая погода поднимает настроение и наполняет душу щемящей терпкой тоской, постепенно перерастающей в страстное желание бросить все и уехать в леса, побродить по иззолоченным тропкам в полупрозрачном березняке, насладиться ароматным осенним воздухом, половить в подскальных речных омутах зубастых щук и вальяжных голавлей, скоротать у костра звездную ночь, а на утро, набрав полные карманы поспевшего шиповника и рябины, покинуть сей благодатный край, сохранив глубоко в сердце тепло и доброту последних солнечных дней этого «маленького лета».
Так и я не стерпел, собрал рюкзак и вот уже второй час мчусь на дребезжащем автобусе по просторам захваченного осенью Урала туда, где меж отвесных скал и заливных лугов, сосновых боров и березовых рощ, бежит, петляя, словно испуганный зайчишка небольшая речка - Серга. Рядом, на сидение обиженно сопит во сне мой старинный, еще со школьных времен, друг - Антошка. Он не доволен тем, что его с утра пораньше вытянули из теплой постели на свежий холодный воздух и везут теперь неведомо куда и неясно зачем.
Автобус выбросил нас на обочину и проворно скрылся за очередным поворотом. Еще некоторое время слышно было надсадное гудение двигателя, потом и оно затихло. И как-то сразу, из неоткуда, вдруг пришла Тишина. Тишина абсолютная, густая, тяжелая словно бы осязаемая. Антон, что-то невнятно бурча под себе нос удлиняет рюкзачные лямки и неожиданно замирает – тоже видимо ощутил ее приход. Он удивленно оглядывается и полушепотом говорит «Как тихо-то…». Тишина не любит, чтоб ее нарушали и мы, без лишних слов, надеваем рюкзаки, и уходим с трассы, по обросшей репейником и ольхой старой грунтовке.
Дорога глинистая, рассохшаяся, пыльная. То тут, то там блестят осколки раздробленного в колее кварца и белого известняка. Вдоль дороги – убранные уже покосы. Роскошное и душное летнее разнотравье выкошено под корень, лишь изредка, на кочке, на пригорке, вдоль телеграфных столбов – видны островки иван-чая, ковыли с полынью и других каких-то неизвестных высоких жилистых трав. Стога – тут же, притаились у самой кромки леса – темные, большие, покатые, похожие толи на танки, толи на огромных жуков - скоробеев. Попадаются и сиротливые остовы уже убранных стогов – этакие башенки-скелеты из сосновых и березовых жердей.
«Жарко что-то стало вдруг, - замечает Антошка – погоди, я куртку скину…». И, правда, жарко. Солнце уже поднялось над лесом, и загорелись, заиграли воистину золотые березовые листья. Первый несмелый ветерок слегка пошевелил их, словно бы напоминая, что скоро и им отправляться в последний полет. Листья встрепенулись, зашуршали, зашептали ему вслед – «Да, да мы готовы, мы полетим!... ». Но ветер исчез, растворился, истаял на солнце и листья бессильно поникли. Лишь некоторые, самые нетерпеливые сорвались с ветвей и с сухим шорохом пали вниз. Убрав куртки в рюкзаки и глотнув из фляжки подстывшего уже чая, мы двинулись дальше, неспешно обсуждая, куда бы нам направиться сегодня.
Еще полчаса хода и мы прибываем в деревеньку Бажуково – несколько покосившихся, почерневших от времени домов аборигенов вдоль проржавленной узкоколейки, тяжелый шлагбаум на переезде, полтора десятка аккуратных дачных домиков - в основном «финской» стройки, с высокой треугольной крышей - притаившихся в старой березовой роще и толстая, трубообразная радиовышка с бесславно поникшим российским триколором. В одном из домиков в роще и живет еще один мой старый друг - Александр, но сейчас он видимо где-то в разъездах – в доме никого нет. Но ничего, будет ему вечером сюрприз.
Умывшись холодной водой из артезианской скважины мы уходим в лес по извилистой тропке-стежке. Здесь – еще дома – в каком-то странном беспорядке, разбросанные меж пихт и елей.
Тропинка бежит от покоса к покосу извиваясь меж затянутых мхом влажных пихтовых чащ, меж обвитых плющом березовых да осиновых ветровых заломов, ныряет в овраги и пробежавшись по их каменистому дну до блеска отмытому весенними ручьями, вновь выбирается на свет божий нацепляв паутины, древесной трухи и вездесущих репьев.
В малиннике вдоль оврагов нет нет, да и мелькнет искоркой переспелая уже ягода – кисловатая но душистая, впитавшая в себя и аромат леса и терпкую грусть ушедшего лета.
Весело промчавшись по прозрачной осиновой роще, тропка взбегает на скалы. День разыгрался, и мы разморенные неожиданной добротой осени устраиваем привал. Пойма реки далеко внизу поражает буйством цветов и оттенков. Здесь и синь небес отраженная в тихих плесах и пестрая зелень стойких береговых трав да лопушатника на отмели. Ивы над обрывом и березняк на взгорке осыпают золотом, рябины – вспыхивают багрянцем листвы и каплями алого – спелыми гроздьями ягод, пятна низовых пожаров по серо-коричневой луговине – дают жирно черный, а шапки сбитой дыроватой пены с верховых плотин – белый, с благородной желтизной слоновой кости.
Величественно растянувшийся под линией горизонта Бардымский хребет тоже влился в осенний красочный хоровод - зажег на распадках рябиновые костры, да золотую бурную накипь берез разбросал по зеленым сосновым склонам.
На скалах тишине места нет. Гудит, путаясь в шапках сосен и лиственниц неспокойный ветер. Звонко бурлит в камнях перекат. Перекликаются в зарослях невидимые последние птицы. Хорошо. Хочется взлететь и промчаться вместе с ветром над всей этой красотой. Но, увы, со скал для нас – человеков, путь один - не вверх, а вниз.
Сделав несколько кадров на добрую память мы уходим дальше в обход скал по истрескавшейся без дождей, пыльной тропе. Поплутав еще меж осинников да жидких скальных березняков она прорывается сквозь гибкие ивовые плети на пологую галечную отмель. По низкой осенней воде галька сухая и лишь обрывки ссохшихся водорослей на шершавых серых камнях говорят о том, что еще совсем не давно на отмели этой резвились пескари да гольяны. Противоположный берег – огромная, высотой метров в тридцать, а то, пожалуй, и все пятьдесят, скала. Под скалой яма. Вода в ней кажется черной, таинственной, играет водоворотами, звонко, с эхом булькает и охает в проточенных половодьями в скале кавернах – словно неведомые водяники переговариваются.
Живет под этой скалой – это я точно знаю – огромная щука. Ну как, сами посудите, в такой прекрасной таинственной яме не жить царской щуке ? И осень сейчас – самое щучье время. Усиленно питаться надо полосатой разбойнице, чтобы накопить жир на голодную зиму. Точно клюнуть должна – не зря же приехали. Антону передается мой рыбацкий азарт, и он с интересом наблюдает, как я копаюсь в своих бесчисленных коробочках в поисках самой, что ни на есть уловистой блесны. Река не широка и я плавным забросом посылаю блесну точнехонько под скалу, где она, переваливаясь с боку на бок, исчезает в потаенных глубинах. Вот блесна нашла дно, плавно поддергиваю вершинкой спиннинга и начинаю проводку. Но, увы, никто в глубине никто на нее не позарился. Снова заброс – снова томительное ожидание – и снова пусто. Через час томление сменяется нетерпением и затаенной обидой: - где же щука ? я вот приехал, блесну ей купил самую красивую, стою тут, понимаешь, волнуюсь, а она …
Антон менее стоек и бросив наблюдать за моей «рыбалкой» пытается развести костер из бобровой побелевшей поеди. Ольшинки не просохли еще внутри, а потому не горят толком. Весь берег усыпан ими – видимо чуть выше по теченью в ивовых зарослях поселилась банда бобров. Интересно, считается что бобер – животное крайне редкое, и очень пугливое. А сейчас на какое болото не приди – везде почти встретишь подгрызенные бобром ольшаники да ивняки, а по зорькам – так и на самого бобра нарваться можно. Все по тому, что настоящие охотники-промысловики по деревням повывелись почти. А те, кто остался - в основном по уточке да рябчику промышляют. Бобер же, почувствовав со стороны людей такое послабление, повылезал из самых укромных своих убежищ и вдоль по речкам да по болотам расселяться стал. Ну и дай-то Бог.
Откладываю спиннинг, и мы идем в лес, за сухостоем обсуждая тяготы и лишения, что безмерно выпадают на голову любого, кто решил посвятить себя нелегкому рыбацкому промыслу. Сосен под скалами мало и мы не без труда набираем по охапке сухих ветроломных сучьев. В скорости костерок уже гудит, потрескивает смолой и бросается едким дымом.
Над костром жарим сосиски на рожне.. Они как рассерженные змеи выгибаются, коробятся в пламени, шкворчат, сочатся неведомым жиром на сосновые кривые сучья и наконец лопаются какая по-вдоль, какая с конца открывая миру потаенную розовую мякоть. Но главное не передержать – иначе моментом почернеют они, обуглятся, будешь потом выскребать из углей сочное мясцо – весь в саже измажешься. В сущности своей сосиски еда не походная, да и вообще неправильная, сколько всего пишут про то из какой «химии» эти самые сосиски делают, но после дальнего перехода да на свежем воздухе поглощаются они за милую душу да и готовятся быстро и в удовольствие. По этой, видимо, причине мы сейчас и жарим их на костре. На гарнир – вечный Доширак, в котором как известно «химикалий нажористей» чем в Галине-Бланке и что особенно приятно баночка консервированной кукурузы да пяток сонных помидорчиков с родного огорода.
Насладившись прелестями техногенной кулинарии и развалившись на ковриках, пьем чай, словно турецкие паши - полулежа. Чай – и не чай вовсе - сборная солянка: горсть твердых еще, но уже полностью красных ягод шиповника двух видов – продолговатых и круглых как репки, несколько переспевших малинок, 2-3 усохшие черничины вместе с потрепанными уже кустиками, клякса гриба-чаги, подвядшая лесная мята, и еще несколько каких-то вроде знакомых трав – то, что набралось за день. Все это залить водой и на огонь – пусть вывариться, настоится немного остынет – а там можно и пить. Если повезет. В этот раз повезло. Варево получилось темным и весьма ароматным букетом с кисловатым послевкусьем.
Лежим, пьем чай и так жить хорошо, и жизнь вокруг так полна, так правильна. Кажется, в такой позе можно пролежать вечность.
Рассматриваю скалу напротив. По верхней уступчатой ее кромке – частокол чахлых кривых сосенок. Камень не дает места корням и сосны эти, вероятно, обречены на вечное младенчество. Сам камень – темно-серый песчаник, источенный ветрами и временем. В многочисленных ямках и трещинах на нем гнездятся мхи и лишайники всех цветов, от обычного зеленого до красно-бурого и разные травки да цветы. Вот в трещине метрах в пяти над водой притулилась целая клумба каких-то синих, похожих на колокольчики тщедушных цветков. Жизнь между небом и землей появившаяся придает старым скалам на редкость мирный и даже дружелюбный вид.
С вершин скал за нами наблюдает пара ворон, в надежде, вероятно, поживиться у нас каким-нибуть припасом.
Солнце медленно утягивается за кромку ближнего леса, – вот уже и вечер подступает. Беру спиннинг и вновь утюжу темные ямные воды. На очередной проводке – дробная поклевка. Обрадованный, медленно вращая катушку, вываживаю невидимый, но весьма бойкий трофей. Увы, против ожидания, из глубин появляется щука отнюдь не гигантская – немногом более килограмма. Подтянув ее на прозрачное мелководье зову Антона – полюбоваться трофеем в родной среде. Щука бьется, свивается кольцом, трясет головой в попытках освободиться, но скоро устает, успокаивается и зависает над светлой галькой, лишь плавно шевеля плавниками, и позволяя полюбоваться всей своей хищной красотой.
Антон волнуется, предлагает скорее вытащить ее, дабы не сорвалась. В совместной нашей рыболовной практике щуренок этот – пожалуй, наикрупнейший улов, а потому мы оба рады - он за меня, что я дескать такой профессионал, а я за него – показал городскому человеку первобытные добычливые радости.
Вытаскиваем рыбину на берег. В прозрачной речной воде окрас щук обычно очень ярок. Наш трофей не исключение. Темно зеленая, почти черная спина, светло-зеленые в желтоватых тигриных полосках-разводах бока, бордово-красные брюшные плавники и голодные, ярко желтые глаза. Щучка худосочная, прогонистая, не чета кургузым озерным товаркам. Освободив хишьницу от крючка, открываю ей пасть и демонстрирую Антону ряды полупрозрачных острейших зубов-иголок, в изобилии растущих у нашего улова даже и на языке. Впечатленный увиденным, напарник мой, на отрез отказывается взять этакого зубастика в руки, а по тому позировать на фото в обнимку с трофеем приходится мне. Сделав с полдюжины кадров, отправляем щучину обратно в реку, нагуливать вес, поцеловав на прощание, за доставленную рыбацкую радость.
Однако пора уж домой. Пока собирались – времени до последнего поезда осталось совсем ничего. На станцию идем быстро, деловито, как солдаты на марше. На повороте тропы неожиданно останавливаюсь – гляди-ка, гриб. Запоздалый сентябрьский груздь – крепкий, но уже подсохший, с пожелтевшей каймой.
Поднимая тучи мелкой земляной пыли, скатываемся в овраг, продираемся через малинник, и изрядно запыхавшись, выбегаем на последний, ближний к станции покос с крытой верандой да старой разлапистой сосной в центре. Время еще есть. Дальше идем не торопясь, наслаждаясь светом огромного ярко- оранжевого закатного солнца заставившего полыхать осенним золотым огнем даже вершины вечнозеленых сосен.
«Тепловозик – облачко» разрывает предзакатный покой резким протяжным гудком. Антон уезжает в город, а я остаюсь еще на один день. Мне жаль его отпускать из осеннего царства, да и по всему видно, что он сам бы не прочь побродить еще по лесам. Увы. Прощаемся. Тепловоз скрывается меж сосен и берез, и лишь прохладный вечерний ветер доносит ритмичный перестук колес.
Вот, наконец, и он стихает. На станции не души. Ухожу на покос, зарываюсь в теплую скирду сена. Аромат прелых луговых трав успокаивает и усыпляет.
Солнце долго еще ворочается в сосновых иглах и вдруг проваливается куда-то вниз, оставив на небосклоне огненные разводы-сполохи. На фоне закатного зарева лес черен монолитен, а березки на холме – напротив, хрупки и беззащитны. Зорька догорает, по земле веет холодом, из под пихт выбирается влажный туман. В доме Александра зажигается свет. Пришел, бродяга. Значит, будет ужин и баня, и долгая беседа под звездами. Значит, не зря остался.
***
|
